Монтень, Мишель де цитаты

В дружбе нет никаких иных расчетов и соображений, кроме нее самой.

Книги сопровождают меня на протяжении всего моего жизненного пути, и я общаюсь с ними всегда и везде. Они утешают меня в мои старые годы и в моем уединенном существовании. Они снимают с меня бремя докучной праздности и в любой час дают мне возможность избавляться от неприятного общества. Они смягчают приступы физической боли, если она не достигает крайних пределов и не подчиняет себе все остальное.

Плакать из-за того, что мы не будем жить сто лет спустя, столь же безумно, как плакать из-за того, что мы не жили сто лет назад.

Ум, не имеющий никакой определенной цели, теряется; быть везде — значит быть нигде.

Книжная ученость — украшение, а не фундамент.

Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всем, касающемся меня, больше, чем самому себе.

Лживость — гнуснейший порок.

Не без основания говорят, что кто не очень-то полагается на свою память, тому нелегко складно лгать.

Я говорю правду постольку, поскольку осмеливаюсь ее говорить; чем старше я становлюсь, осмеливаюсь делать это все реже.

Недостаточно, чтобы воспитание только не портило нас,— нужно, чтобы оно изменяло нас к лучшему.

Старикам не стоит думать о смерти: пусть лучше позаботятся о том, как получше разрыхлить грядки на огороде.

Кто попадает далее цели, тот так же промахивается, как и тот, кто не попал в цель.

Если бы ложь, подобно истине, была одноликою, наше положение было бы значительно легче. Мы считали бы в таком случае достоверным противоположное тому, что говорит лжец. Но противоположность истине обладает сотней тысяч обличий и не имеет пределов.

Кто боится страдания, тот уже страдает от боязни.

Самым лучшим доказательством мудрости является непрерывное хорошее расположение духа.

Очень полезно оттачивать и шлифовать свой ум об умы других.

Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издает шума.

Откровенная речь, подобно вину и любви, вызывает такую же откровенность.

Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили ее.

Счастье человеческое состоит вовсе не в том, чтобы хорошо умереть, а в том, чтобы хорошо жить.

Кто заражен страхом болезни, тот уже заражен болезнью страха.

Обвинениям в адрес самого себя — всегда верят, самовосхвалению — никогда.

Трусость — мать жестокости.

Страх то придает крылья ногам, то приковывает их к земле.

Нет ответа более унижающего, чем презрительное молчание.

Молчаливость и скромность — качества, очень пригодные для разговора.

Пытливости нашей нет конца, удовлетворенность ума — признак его ограниченности или усталости.

Очень многих я видел на своем веку, которые были доведены до совершенной тупости неумеренной жаждой знания.

Не представляю себе, как можно довольствоваться знаниями, полученными из вторых рук; хотя чужое знание может нас кое-чему научить, мудр бываешь лишь собственной мудростью.

Нет стремления более естественного, чем стремление к знанию...

Мера жизни не в ее длительности, а в том, как вы ее использовали.

Взять город приступом, выслать посольство, царствовать над народом — все это блестящие деяния. Смеяться, любить и кротко обращаться со своей семьей, не противоречить самому себе — это нечто более редкое, более сложное и менее заметное для окружающих.

Не все, что колеблется, падает.

Я наблюдал только одно действие розги — она или притупляет или озлобляет.

Ни одна страсть не помрачает в такой мере ясность суждения, как гнев.

Иметь дело с людьми которые восхищаются нами и во всем нам уступают,— удовольствие весьма пресное и даже вредное для нас...

Я хотел бы, чтобы смерть застала меня за работой в поле.

Смерть должна быть такая же, как и жизнь; мы не становимся другими только потому, что умираем.

Врач, впервые приступая к лечению своего пациента, должен делать это изящно, весело и с приятностью для больного; и никогда хмурый врач не преуспеет в своем Ремесле.

Кто очень сухощав, тот охотно носит фуфайку, у кого мало содержания — те раздувают его словами.

Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.

Среди других прегрешений пьянство представляется мне пороком особенно грубым и низменным.

Самые выдающиеся дарования губятся праздностью.

Можно поучиться и у врага.

От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.

Наихудшее состояние человека — это когда он перестает сознавать и владеть собой.

Надо уметь переносить то, чего нельзя избежать.

Все средства — при условии, что они небесчестны,— способные оградить нас от бедствий и неприятностей, не только дозволены, но и заслуживают всяческой похвалы.

Я осуждаю всякое насилие при воспитании юной души, которую растят в уважении к чести и свободе. В суровости и принуждении есть нечто рабское, и я нахожу, что то, чего нельзя сделать с помощью разума, осмотрительности и уменья, никак нельзя добиться силой.

Истинные ученые подобны колосьям в поле. Пока колос пуст, он весело растет и гордо подымает кверху главу; но когда он разбухает, наполняется зерном и созревает, он проникается смирением и опускает голову.

Сильное воображение порождает событие.

Люди ничему так твердо не верят, как тому, о чем они меньше всего знают, и никто не выступает с такой самоуверенностью, как сочинители всяких басен — например алхимики, астрологи, предсказатели, хироманты...

Если, с одной стороны, наш ум крепнет вследствие соприкосновения с умами обширными и развитыми, то, с другой стороны, нельзя себе представить, насколько он теряет и вырождается вследствие постоянного знакомства и сношения с умами низменными и болезненными.

Невозможно вести честный и искренний спор с дураком.

Упрямство и чрезмерный пыл в споре — вернейший признак глупости.

Вовсе не требуется всегда говорить полностью то, что думаешь, это было бы глупостью, но все, что бы ты ни сказал, должно отвечать твоим мыслям; в противном случае это — злостный обман.

Подлинным зеркалом нашего образа мыслей является наша жизнь.

Те, кто уверяет, что имеет в голове много мыслей, но выразить их не умеет из-за отсутствия красноречия,— не научились понимать самих себя.

Нашему остроумию, как кажется, более свойственны быстрота и внезапность, тогда как уму — основательность и медлительность.

Чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем чтобы научиться самому.

Порицать в другом свои недостатки, думается мне, столь же допустимо, как порицать — а это я делаю весьма часто — чужие в себе, обличать их следует всегда и везде, не оставляя им никакого пристанища.

Когда творишь добро, сам испытываешь некое радостное удовлетворение и законную гордость, сопутствующую чистой совести.